Вселенной называется всё сущее на свете. Это и Земля, на которой мы живём, это и горы и моря, покрывающие её поверхность. Это наша Луна и наше Солнце и это бесчисленные звезды, пылающие над нашей головой.
«Мир» никогда не кончится: вселенная была и будет вечна в своём движении и развитии.


Андрей Фурсов - Мировая борьба. Англосаксы против планеты. Англосаксы против планеты


Андрей Фурсов - Мировая борьба. Англосаксы против планеты

Кроме того, в эпохи кризисов и революций, когда время предельно уплотнено, меняются исторический масштаб, роль и значение случайностей и закономерностей: то, что именуют "случайностью", "ролью личности", "значением человеческого фактора" и т. д. обретает – на короткий срок, впрочем, и этого достаточно, – макроисторическое измерение. Событие есть реальное бытие кризисно-революционных эпох. Движение системы, оказавшейся в точке бифуркации, может определить легкий толчок, взмах крыла бабочки, закрытие маленькой школы в аббатстве Браунау, выступление с броневика, наконец, выстрел недоучившегося студента, короче говоря, любая ошибка, а то и просто глупость. Бисмарк, заметивший когда-то, что какая-нибудь проклятая глупость на Балканах спровоцирует новую войну, продемонстрировал качества не только провидца-практика, но и системно-исторического мыслителя-теоретика. Здесь также необходимо отметить, что условия для "глупости" и для ее взрывного общеевропейского потенциала начали создаваться западными державами под руководством Великобритании во время Берлинского конгресса 1878 г. Отменив выгодные для России сан-стефанские соглашения 1877 г., этот конгресс, в котором Запад в целом и прежде всего британцы (в лице умело блефовавшего Дизраэли), завязали такой узел противоречий на Балканах, который уже невозможно было распутать, только разрубить. Чем? Например, войной.

В сложившейся к 1914 г. ситуации в результате европейских и мировых изменений, произошедших с 1870 г. или даже с середины 1850-х, когда англо-французы с молчаливого одобрения австрийцев и даже пруссаков начали войну с Россией, общую войну действительно могло вызвать любое острое событие, особенно если имелся субъект, заинтересованный в этом и готовивший это в течение десятилетий, нагнетая напряженность обстановки. А она уже в 1890-е годы была иной, чем в 1860-е или даже в 1870-е. Достаточно сравнить четыре наиболее известные романа Жюля Верна, написанные на рубеже 1860-1870-х гг. и психологически подводившие итог "эпохе оптимизма" 1830-1860-х гг., и четыре наиболее известных романа Герберта Уэллса, написанные во второй половине 1890-х годов – страх перед низами-морлоками, перед войной миров и т. д. Ну а "Будет скоро тот мир погублен, / Посмотри на него тайком" (М. Цветаева) – это просто знак на стене. Разумеется, история не есть фатально-автоматический процесс. Но она – процесс закономерный. Тем более, что мировые войны за гегемонию носят регулярно-циклический характер и так называемая, как уже говорилось, "Первая мировая" – вовсе не первая.

IV

С вопросом о "случайности – неизбежности" Великой войны тесно связан другой: кто виноват? Поскольку историю пишут победители, то уже в 1918 г. главным виновником была объявлена Германия (ст. 231 Версальского договора). Эту версию ("версальскую"), впрочем, сразу же оспорили немцы. Речь идет о "письме профессоров" – замечаниях к докладу Комиссии союзников и ассоциированных стран по вопросу ответственности за начало войны, написанные М. Вебером, Г. Дельбрюком, М. Г. Монжелой и А. Мендельсоном-Бартольди. Они основную вину возложили на переживавшую далеко не лучшие времена Россию, на Британию духа не хватило.

В начале XXI в. появились работы (что показательно – британских авторов), в которых тоже была сделана попытка прямо или косвенно перевести стрелки на Россию и ее обвинить в возникновении войны. Попытки эти, которые совпали с кампанией уравнивания СССР с Третьим рейхом в плане вины за развязывание Второй мировой войны, оказались несостоятельными.

Непросто обстоит дело и с классовой интерпретацией механизма развязывания войны: вовсе не все группы капиталистов хотели войны, равно как этого хотели далеко не все политики государств, вступивших в смертельную схватку. Первая мировая война и ее канун со всей очевидностью продемонстрировали всю нелинейность и неоднозначность финансово-политических связей. Например, в начале ХХ в. французские финансисты хотели сотрудничать с немецким капиталом, а политики были против. Немало финансистов в Великобритании, понимавших, что в результате войны их страна из кредитора превратится в должника США, не жаждали, мягко говоря, войны. Против войны была и большая часть парламентариев – ниже мы увидим, как их "сделало" активное меньшинство поджигателей войны. Были противники войны и среди немецких промышленников. В то же время многие немецкие политики и многие американские финансисты приветствовали ее. Господствующий класс мировой капсистемы – класс не однородный и не сводимый к буржуазии, так же как капиталистическая собственность не сводится к капиталу. Все сложнее, и сложность эта еще более усиливается наличием, с одной стороны, национальных государств с протекающими в них массовыми процессами, с другой – закрытых наднациональных структур мирового согласования и управления.

Первая мировая война продемонстрировала еще одну очень важную черту, косвенно связанную и с вопросом о ее неизбежности, и с вопросом "кто виноват?". Речь идет о несоответствии практически во всех странах "человеческого материала" на уровне государств и парламентов, происходившим в мире событиям и тем задачам, которые возникали и которые надо было решать. Итальянский историк Л. Альбертини, характеризуя события лета 1914 г., прямо пишет о несоответствии между интеллектуальными и моральными способностями тех, кто принимал решения, и сложностью и важностью возникших проблем. Прочтя эту мысль Альбертини, я вспомнил, что, например, Германия оказалась заложницей не просто архаической, но исторически почти обреченной Австро-Венгрии. Ведь благодаря своей внешней политике Второй рейх должен был рано или поздно расплачиваться за контрпродуктивные попытки своего все менее адекватного современному миру союзника сохраниться в этом мире. Более того, эта жесткая связь делала Германию предсказуемой и уязвимой: чтобы "уронить" Второй рейх, достаточно было "подтолкнуть" Австро-Венгрию тем или иным способом, какой-нибудь "глупостью" или тем, что удалось закамуфлировать в качестве таковой.

Накопившиеся за десятилетия результаты совокупных усилий европейских держав благодаря кумулятивному эффекту приобрели к 1914 г. новое качество и такой размах, что с трудом поддавались индивидуальной оценке теми, кто сформировался на решении задач на порядок проще. Отсюда попытки решить частные и сиюминутные внутренние и внешние проблемы таким путем, который стразу же создавал почти неразрешимые общие проблемы. Иными словами, помимо интересов определенных групп за августом 1914 г. стояла системно, исторически обусловленная неспособность действовавших на государственном уровне многих политиков конца XIX в. адекватно оценивать и прогнозировать качественно изменившуюся ситуацию и принимать соответствующие ей решения. Если к этому добавить внутреннюю нестабильность европейских держав и нарастающую напряженность между ними, то вероятность неадекватных решений, в том числе ведущих к войне, увеличивается на порядок, особенно если процесс направлять. Но это – подчеркиваю – системно обусловленный факт, фиксируя который я хочу сказать следующее. В "версальской версии" содержится значительная доля правды. Однако далеко не вся правда. Для меня как в методологическом, так и в моральном плане важна позиция Гюстава Ле Бона. Он заметил, что в 1914 г. именно Германия уронила в наполненную до краев чашу ту каплю, из-за которой все пролилось; но, продолжил Ле Бон, для объективного исследователя главный вопрос не в том, кто влил последнюю каплю, а кто наполнил чашу до краев, сделав войну неизбежной.

V

XIX век был (в целом) веком британской гегемонии в капсистеме, пик этой гегемонии приходится на 1815-1871/73 гг. Победа Пруссии над Францией нанесла удар по психологической составляющей британской гегемонии (здесь имеется в виду открытый эффект, об эффекте на закрытом уровне будет сказано позже). Уже в 1871 г. в Лондоне был опубликован политико-фантастический рассказ полковника Чесни "Битва при Доркинге", сюжетом которого была высадка немецкой армии в Англии. Это свидетельствовало об утрате гегемоном психологической уверенности, драйва, а война с бурами (1899-1902) породила еще большую имперскую неуверенность и стремление к экстраординарным мерам по спасению британского доминирования в таком мире, где стремительными темпами растет конкуренция со стороны Германии и США. В 1873 г. начался мировой экономический спад, который продлился до 1896 г. и во время которого Британия стала утрачивать свои экономические и стратегические позиции, а Германия в Европе и США резко двинулись вперед. Период гегемонии сменился периодом соперничества, который завершится в 1945 г.

Мировая капсистема устроена таким образом, что в ней чередуются периоды гегемонии какой-либо одной страны в экономике и политике и периоды соперничества за корону гегемона. Пик периодов соперничества – мировые "тридцатилетние" (1618-1648; 1756-1763 + 1792-1815; 1914-1945 годы) войны. Wargasm, как сказал бы покойный директор Гудзоновского института по предсказанию будущего Герман Кан. Антагонистами в таких войнах внутри самой капсистемы выступали морская держава (англосаксы – Великобритания, США), с одной стороны, и континентальная (Франция, Германия), с другой. Период соперничества, начавшийся в 1870 и завершившийся в 1945 г., отмечен противостоянием Германии и англосаксов в капсистеме.

Итак, с 1870-х гг. мир вступил в новую эпоху соперничества, и наиболее дальновидные представители британского истеблишмента – Родс, Стэд, Милнер и другие – почувствовали это и уже в 1890-е гг. открыто заговорили о необходимости англо-американского союза перед лицом нарастающей германской угрозы. Обсуждался вопрос создания союза англоговорящих народов, и Родс даже готов был перенести его столицу в Вашингтоне – подальше от "сумрачного германского гения" с лицом Бисмарка, Шлиффена и Круппа.

profilib.org

Андрей Фурсов - Мировая борьба. Англосаксы против планеты

…Маятник русской истории раскачивается всё сильнее. Планировщики мировых процессов отводят России одно из двух будущих – либо Новый Второй мир, буфер-сдерживатель неоварваров и источник ресурсов, либо Третий/Четвёртый мир – театр военных действий с Китаем и мусульманским миром; в ходе этих действий все три "актора" должны взаимно нейтрализовать-уничтожить друг друга. Ведь сказал же в своё время Бжезинский, что XXI в. будет строиться на руинах России, за счёт России и в ущерб России. Впрочем, есть и третий вариант планируемого для нас "партнёрами" будущего, а именно – резервная территория на случай вполне вероятной геоклиматической катастрофы, резкого похолодания климата, которое ударит по североатлантической зоне. На Западе уже давно готовятся к такому варианту развития событий. Несколько лет назад Лондонская школа экономики и Институт Брукингза обнародовали "Проект внутреннего перемещения". Речь в нём шла о переброске больших масс населения из макрорегиона Северной Атлантики, прежде всего англо-американцев, в Северную Евразию. Сегодня, когда к проблеме Гольфстрима добавились таковые Йеллоустонского вулкана и ряд других, включая реальное глобальное похолодание (а не мифологическое "глобальное потепление"), геоисторическая операция "Исход" на резервную территорию приобретает всё более отчётливые черты.

Зима близко, и заигравшиеся престолы шатаются. Как и много веков назад, угрозы России, русским исходят со всех сторон света, даже с севера, из Арктики, на которую всерьёз претендуют наши геополитические и цивилизационные противники. Ещё более осложняет ситуацию то, что мир вступает в совершенно новый этап своего развития, похоже – в Новую Мировую Игру за будущее, мест в котором очень немного. Пролог этой борьбы (позднесоветское время) и дебют (1991-2016) мы проиграли. Грядёт миттельшпиль, и ситуация наша не просто "всё бы хорошо, да что-то нехорошо", а много нехорошо: идёт опасность из-за Чёрных Гор, со степей и из-за моря, да и внутренней изменой пахнет – сильно пахнет: густо откушали господа от чужих хлебов, да умом густым не вышли. Их перспектива – "и возвращается пёс на блевотину свою". Ну а нам предстоит, скорее всего, не лёгкий бой, а тяжёлая битва. Мировая борьба вступает в новый этап. На что опереться в этой борьбе? С библейским проектом в прошлое уходят многие религии, способные, однако, отвесить прощальный поклон – смертельный, особенно ислам. Буддизм, конфуцианство, японский культ смерти – это всё не для нас "цветёт". Не возродить советский коммунизм, советскую идеологию, "либерализм" – прибежище предателей, равно как монархизм (здесь вообще опасность попасть под чужие знамёна). Силы нужно черпать в самих себе, в своём традиционном фундаменте, к которому надо прорваться, срывая слои иных напластовавшихся, часто чужих традиций, в пращурах – всех: и тех, что свёртывали шеи неразумным хазарам, и тех, что гнали ляхов из Кремля, и тех, кто водружал знамя над Рейхстагом. Что могли бы они сказать нам сегодня? Думаю – следующее: предки смотрят на вас из прошлого, потомки взирают из будущего, а с высот глядят Велес, Сварог, Перун, и вьётся Святославов красный стяг с ярко-жёлтым солнцем и славянской руной силы над ним. И словно шелестит стяг: "Не посрамите!".

Не посрамим.

Сноски

1

Опубликовано в: Дехийо Л. Хрупкий баланс: четыре столетия борьбы за господство в Европе. М, Товарищество научных изданий КМК, 2005. С. 27–48.

2

Я благодарен В. Л. Цымбурскому, обратившему моё внимание на эту работу, вскрывающую англосаксонскую тактику "анаконды".

3

Опубликовано в: Дехийо Л. Хрупкий баланс: четыре столетия борьбы за господство в Европе. М, Товарищество научных изданий КМК, 2005. С. 244–313.

4

Опубликовано в: De Aenigmate / О Тайне. Сборник научных трудов. А. И. Фурсов (сост.). М.: Товарищество научных изданий КМК, 2015. С. 245–296.

5

Brissaud A. Canaris. N. Y.: Grosseta. Dunlop, 1974. P. 115–116.

6

Подробнее см. об этом: Фурсов А. И. "Биг Чарли", или О Марксе и марксизме: эпоха, идеология, теория // Русский исторический журнал. М., 1998. Т. I, № 2. С. 335–429; Fursov A. Social Times, Social Spaces, and Their Dilemmas: Ideology "In One Country" // Review. Fernand Braudel Center, Binghamton (N.Y.), 1997. Vol. XX, № 3/4. Р. 345–420.

7

Фурсов А. И. Предисловие // De Conspiratione/ О Заговоре. Сборник монографий. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2013. С. 5.

8

Я благодарен В. А. Брюханову, обратившему мое внимание на этот эпизод.

9

Цит. по: Пыжиков А. Питер – Москва: схватка за Россию. М.: Олимп, 2014. С. 125–126.

10

Фурсов А. И. De Conspiratione / О Заговоре. М.: КМК, 2013. С. 21–28.

11

Цифры приведены по таблицам из работы Kennedy P. The rise and the fall of the great powers: economic change and military conflict from 1500 to 2000". – L.: Harper Collins, 1988.

12

Опубликовано в: Политический класс. М., 2006. № 6. С. 83–91; № 7. С. 88–97.

13

Опубликовано в: Военно-исторический журнал. М., 2015. № 5. С. 3–9.

14

Brissaud A. Canaris. N. Y.: Grosset a. Dunlop, 1974. P. 115–116.

15

Kennedy P. The rise and the fall of the great powers: Economic change and military conflict from 1500 to 2000. L.: Fontana press, 1989. P. 430.

16

Опубликовано в: Политический класс. М., 2009 № 7. С. 75–100; № 8. С. 97–116.

17

Я выражаю искреннюю благодарность В. А. Белоконю, который обратил моё внимание на этот факт.

18

Опубликовано в: Политический класс. М., 2008. № 8. С. 30–47; № 9. С. 94–111.

19

Автор главы о событиях 1968 г. в ЧССР и вокруг в коллективной монографии "Центрально-Восточная Европа во второй половине ХХ в.". – М., 2002. Т. 2. От стабилизации к кризису. 1966-1989.

20

Заметки на полях книги Бжезинский Зб. Выбор: мировое господство или глобальное лидерство. М.: Международные отношения, 2004. 287 с. Опубликовано в: Литературная газета. М., 2004. № 48. С. 12.

21

Опубликовано в: Свободная мысль. М., 2014. № 2. С. 33–48.

22

Организация, запрещенная в РФ.

profilib.org

Андрей Фурсов - Мировая борьба. Англосаксы против планеты

Пятое. Анализируя механизм воспроизводства, самосохранения и побед европейской системы государств над теми, кто покушался на неё (от Карла V до Гитлера), Дехийо особо подчёркивает роль и значение такого фактора – и это одна из самых сильных и интересных сторон его книги и схемы – как внезападноевропейские державы, империи: сначала (в XVI в.) – Османская, а с XVIII в. – Российская.

Заключив союз с султаном Сулейманом II Кануни ("Законодателем"; в Европе больше известен как "Великолепный") – мусульманином – против христианского государя Карла V, христианский государь Франциск I сделал исключительно важный вклад в новую модель борьбы за господство в Европе. Теперь внешняя по отношению к Европе держава стала выступать союзником системы государств против внутриевропейских имперско-объединительных поползновений. А следовательно, и одним из гарантов самого существования европейской системы государств и европейских геополитических свобод. В XVIII в. Османскую империю сменила Россия, империя намного более крупная и могущественная.

Можно с уверенностью сказать: с появлением в начале XVIII в. сокрушившей шведов по-настоящему континентальной, т. е. евразийской Российской империи континентально-имперская интеграция полуострова Европа стала невозможной.

Таким образом, с середины XVIII в. ("Семилетняя война") и со всей очевидностью с Наполеоновских войн у европейской системы государств, помимо морской (островной) державы, появился мощный континентальный гарант. При этом интересы данного внешнего "гаранта" по сохранению европейской системы государств с её геополитическими свободами совпали – Дехийо хорошо показывает это – с интересами и raison d'être системы в целом и с интересами другого внешнего гаранта – Великобритании. Поскольку системно-европейские ("антиимперские") интересы Великобритании и России совпадали, то неудивительно, что в войнах против европейских "континенталов" "островитяне-моряки" и континенталы евразийские выступали как союзники. Однако в межвоенные периоды союз быстро сменялся противостоянием Великобритании (а затем США) во главе европейской системы государств и России (а затем СССР).

Верно отмечая возникновение уже с 1710-х годов в скрытой форме, а с 1810-х годов – в открытой англорусского конфликта, фиксируя параллелизм и сходство в развитии Великобритании и России, Дехийо, к сожалению, не останавливается на этом евразийском конфликте подробно. Понятно, что немецкого учёного интересует прежде всего европейская система государств, именно она есть предмет его исследования. И всё же с XIX в. ситуацию в этой системе начинает определять евразийское соперничество Великобритании и России (конкретный пример – Крымская война, представляющая собой первую возглавляемую Британией общезападную войну против России), а с 1945 г. – мировое соперничество США и СССР. По иронии истории победа над Гитлером означала автоматически уничтожение европейской системы государств как значимой. Не является ли Евросоюз попыткой возродить эту систему в иную эпоху и на иной, экономической, основе?

IV

Исторически связав европейские геополитические свободы с англо-американцами и исходя из того факта, что Европа после 1945 г. стала элементом атлантической системы Большого Запада, Дехийо рассматривает историческую драму борьбы за господство в Европе не столько с немецких позиций, как этого можно было бы ожидать от немецкого интеллектуала и чиновника, сколько с общеевропейских, в которых в целом чувствуется симпатия к англичанам и особенно американцам, перерастающая в идеализацию, со всей очевидностью противоречащую реальности. Дехийо словно забывает о корыстном национальном интересе тех же англичан. "Странное политическое равновесие! – писал в 1854 г. И. В. Вернадский. – Уже более века, как Англия постоянно и везде увеличивает свои владения и своё влияние, тогда как все государства Западной Европы теряют и то и другое, а все ещё говорят о равновесии", в рамках которого Альбион душит их в объятиях.

Подход немецкого историка к англосаксам логически вытекает из идеализации Дехийо островного (морского) принципа. "В течение столетий, – пишет автор "Хрупкого баланса", – островное положение выступало щитом для этого духа, который на тёмном фоне тоталитарной бесчеловечности вновь наделил англоязычные народы, хотя и столкнувшиеся с серьёзными трудностями, нимбом человечности. Лишь использование ими атомного оружия подпортило их репутацию". По Дехийо выходит, что бомбардировка Хиросимы и Нагасаки лишь "подпортила репутацию". Так, пустячок.

Дехийо почему-то забывает и о массированных бомбардировках англосаксонскими союзниками немецких городов в конце Второй мировой войны. Эти бомбардировки не диктовались военной необходимостью, их целью было уничтожение, во-первых, городов и промышленного потенциала, во-вторых, гражданского населения. Эта вторая цель была проста: путём уничтожения гражданского населения (особенно женщин и детей – "психоудар" по мужчинам) заставить его, прежде всего мужчин, выступить против Гитлера. По подсчётам немецкого исследователя В. Г. Зебальда, в последние годы войны союзники сбросили на мирное население 131 города по сути уже поверженной Германии около 1 млн. бомб; количество жертв составляло 600 тыс.; было уничтожено 3,5 млн. домов, в результате чего 7,5 млн. человек остались без крова. Эти бомбёжки не подпортили репутацию англосаксов?

По тому же принципу американцы в 1970-е бомбили Вьетнам и Камбоджу, а в течение трёх месяцев 1999 г. – Югославию удары; наносились не по военным объектам (разрушено лишь 5 %), а по промышленным (разрушено до 70 % плюс 90 % мостов) и мирному населению. Целью "психоудара" было заставить людей перестать поддерживать Милошевича, вынудить его уйти.

Тех, кто отдал приказ об атомной бомбардировке японских городов, нужно было судить так же, как судят военных преступников. (И так же необходимо судить тех, кто отдавал приказ бомбить мирное население Вьетнама, Камбоджи и Лаоса, а в наши дни – Югославии.) Однако победителей не судят, и Дехийо, к сожалению, с ними. Он полагает, что до Хиросимы англоязычные народы вершили только благо и не совершали никаких преступлений против целых обществ. Ясно, что это не так: достаточно вспомнить действия американцев против индейцев – кто не слеп, тот видит. Однако Дехийо, как и многие европейцы, фиксирует внимание лишь на европейской арене, не принимая во внимание то, что творили англичане по отношению к африканцам, коренным жителям Австралии, индийцам, китайцам, которых они ради своей прибыли стремились превратить в нацию наркоманов, а американцы – по отношению к индейцам и приведённым из Африки рабам. Впрочем, речь должна идти не только об индейцах. В 1764 г., выступая в парламенте, граф Чэтем цинично спросил: "Что было бы с Англией, если бы она всегда была справедлива в отношении Франции?" ("и в отношении к другим странам" – добавляет уже цитировавшийся мной И. В. Вернадский).

Дехийо пишет, что основной элемент островного принципа – свободный и гибкий человеческий дух, тогда как развитие континентального принципа в конечном счёте ведёт к появлению жестокой и обезличенной государственной машины. Не будем спорить о "свободном английском духе" – он есть и достоин уважения. Но есть мнение, что у английского духа, как и у всего в мире, имеется обратная сторона. Ещё раз обратимся к И. В. Вернадскому: "Понимая чужой эгоизм, англичанин, в то же время, и уважает его в душе, и готов сочувствовать чужому успеху, если только этот успех не вредит его интересам. Таким образом, нигде нельзя встретить такого почтения к богатству и знатности, и такого презрения к бедности и низкому положению лица в обществе, как в этой либеральной стране. Правда, в этом почтении нет низкопоклонства, не допускаемого самолюбием, которым проникнуто неприкосновенное я англичанина; но, тем не менее, оно поражает каждого, кто имел случай видеть и наблюдать этот народ".

Но дело даже не в этом. Удивительно, что Дехийо упускает из виду другой факт: морские (островные) государства были колониальными империями. Политико-экономической гарантией и conditio sine qua non свободы островного духа была жестокая эксплуатация колоний и полуколоний – достаточно вспомнить ограбление Индии, ввоз опиума англичанами в Китай в XIX в., приведший к двум опиумным войнам, жестокости в Ирландии. Экономическим фундаментом английских свобод и процветания в новое время было, как и экономическим фундаментом свободы свободных в Афинах и Риме, рабство, только вынесенное за пределы острова. Отрывать морские державы от их колониальных империй и в таком искусственном изолированном виде противопоставлять Германии или России с их крепостничеством "второго издания" есть грубая ошибка – логическая, историческая и нравственная.

В равной степени ошибочно противопоставление английского национального государства XVIII–XIX вв. континентальным империям. Это государство было ядром колониально-морской империи. Поэтому правильнее говорить о двух типах империй в новое время; при этом в самой колонии морская империя превращалась по сути в местную континентальную, в континентальный функциональный орган морской империи, доставляющий ей огромные богатства, которые обеспечивали свободы на самом острове. Жаль, что Дехийо не принял в расчёт этот в общем-то очевидный факт.

profilib.org

Андрей Фурсов - Мировая борьба. Англосаксы против планеты

Германия в последней трети XIX – начале ХХ в. политически был намного активнее, по крайней мере, внешне, чем США, которые даже в 1914 г. заявили о своем нейтралитете (вопреки призывам бывшего президента Т. Рузвельта к активизации действий). Америка ставила на "стратегию доллара", на достижение гегемонии финансово-экономическим путем; жизнь показала: только экономическим нельзя, нужны "кровь, пот и слезы".

Последняя треть XIX в. внесла изменения не только в мировую политическую ситуацию, но и в экономическую. Старый, относительно "мирный", внутренне ориентированный (индустриализация) капитализм 1830-1860-х гг. не только исчерпал свои возможности, но и породил такие потребности, удовлетворение которых потребовало от капитала (и государства) создания новой экономической структуры. На черновую работу ушло около 50 лет, и голландский историк Я. Ромейн назвал эту эпоху "водоразделом". Главной чертой "водораздельного" мира стала экспансия нового типа, получившая название "империализм".

Бурное экономическое развитие "длинных пятидесятых" (1848-1867/73 гг.) с его заводами и фабриками, железными дорогами, золотыми и алмазными приисками, каучуковыми плантациями, производством зерна и многим другим потребовали резкого увеличения капитала и расширения рынков сбыта. "Эпоха капитала" (Э. Хобсбаум) (1848-1875) потребовала "эпохи империи" (1875-1914). Отсюда – начало нового – последнего – раунда колониальной экспансии, нового передела мира.

За последние 20 лет XIX в. Великобритания увеличила свои колонии до 9,3 млн. кв. миль с населением 309 млн. чел.; Франция – до 3,7 млн. кв. миль с населением 54 млн., а вот Германия приобрела лишь 1 млн. кв. миль колоний с населением 14,7 млн. чел. К началу ХХ в. раздел мира завершился. На вопрос адмирала Тирпица, не опоздала ли Германия принять участие в заканчивающемся разделе мира, можно ответить утвердительно. Помимо экономических причин, раздел мира подстегивали и социально-политические. Чтобы замирять трудящихся своих стран в условиях прогрессирующей индустриализации и роста социалистического движения, господствующим группам и правительствам европейских держав приходилось идти на социальные уступки. То была цена социального мира, а средства черпали главным образом из колоний. "Если вы хотите избежать гражданской войны, – писал Родс, – вам следует стать империалистами". Расовое единство должно было сгладить классовые противоречия – так, в частности, считал и Дизраэли, который перенес на английскую почву традиционные еврейские представления о расе и ее чистоте. Ну а для обеспечения классового мира на основе расового единства огромное значение имели прибыли, получаемые из колоний и полуколоний.

Положение Германии и в этом плане было хуже, чем таковое Великобритании или Франции; колоний у нее было мало, территория относительно невелика, а население росло очень быстро. Достижение мирового господства или хотя бы превосходства (и то, и другое объективно грозило столкновением с Великобританией) становилось проблемой не только внешней, но и внутренней политики Второго рейха. Немцы могли рассчитывать только на передел, и их военно-экономический потенциал позволял им надеяться на успех.

Вот некоторые цифры, характеризующие соотношение потенциалов Германии и Британии, отставание последней.

В 1900 г. англичане произвели 5 млн. тонн стали, немцы – 6,3 млн.; в 1913 г. англичане – 7,7 млн., немцы – 17,6 млн. (правда, США произвели соответственно 10,3 млн. т и 31,8 млн. т; а вот Россия – 2,2 млн. т и 4,8 млн. т). Потребление энергии: 1890 г.: Британия – 145 млн. метрических тонн угольного эквивалента, Германия – 7,1 млн.; 1913 г. – 195 млн. и 187 млн. (США – 147 млн. и 541 млн., Россия – 10,9 млн. и 54 млн.). Еще более впечатляют в англо-германской дуэли цифры совокупного промышленного потенциала (за 100 % взят уровень Великобритании 1900 г.). 1880 г. – 73,3 у Великобритании и 27,4 у Германии; 1913 г. – 127,2 и 137,7 соответственно (у США – 46,9 и 298,1, у России – 24,5 и 76,6). Доля в мировом промышленном производстве: 1900 г.: Британия – 18,5 %, Германия – 13,2 %; 1913 г.: Британия – 13,6 %, Германия – 14,8 % (США – 23,6 % и 32 %, Россия – 7,6 % и 8,2 %). Темпы роста промышленного производства в 1870-1913 гг. у Германии – 4,5 %, у Великобритании – 2,1 %; экспорта – 4,1 % и 2,8 % соответственно.

VI

Неудивительно, что в 1890-е годы в Великобритании появляются две книги – М. Шваба и Ю. Уильямса (последняя с красноречивым названием: "Сделано в Германии"), в которых показан бурный экономический рост Германии и относительный упадок Британии. Книги подводили читателя к выводу: мирным, экономическим путем Британии не выиграть борьбу с Германией, которая из Grossmacht стремительно превращалась в Weltmacht. Для победы требовалась предельная концентрация всех сил или, как напишет в опубликованном 2 сентября 1914 г. в "Times" стихотворении Киплинг,"железная жертвенность тела, воли и души". Только так можно было компенсировать постепенно нарастающее отставание в экономике. Ну и, конечно, русской кровью – как и в войне с Наполеоном, а позднее – с Гитлером.

Для британцев самым непереносимым, страшным в росте германской мощи было то, что немцы наращивали свою морскую мощь. "Первенство Германии на море не может быть совместимо с существованием Британской империи" – это слова одного из руководителей английского Foreign Office. Показательно признание Ллойд-Джорджа: "Строительство германского флота в значительной степени вызвало мировую войну". С ним согласен немецкий адмирал Шеер: из-за строительства германского флота "Англия почувствовала себя в опасности и увидела в нас соперника, которого следует уничтожить любой ценой".

Действительно, гонка морских вооружений (с 1889 и особенно с 1904-1907 гг., с "дредноутной революции") привела к тому, что германский военный флот стал самой серьезной угрозой Британии со времен Трафальгара. Поэтому, писал накануне Первой мировой войны блестящий русский военно-стратегический и геополитический мыслитель А. Е. Едрихин-Вандам, главная цель английской стратегии "состоит в том, чтобы уничтожить торговый и военный флот Германии, отнять у последней ее, хотя и бедные сами по себе, но являющиеся своего рода передовыми постами, колонии и нанести ей на суше такой удар, после которого, ослабленная духовно и материально, она не могла бы возобновить своих морских предприятий в течение долгого времени в размерах сколько-нибудь значительных и никогда в нынешних.

…главная цель Англии состоит в том, чтобы отбить наступление Германии на Океанскую Империю на Атлантическом океане, как было отбито (руками Японии – А.Ф.) наступление России на Тихом".

Германский вопрос стал вопросом сохранения британской гегемонии – наряду с русским вопросом. И, как совершенно верно заметил А. Е. Вандам, решить этот вопрос путем схватки флотов двух стран на Северном море было невозможно. Требовалась "общеевропейская война". Но как организовать такую войну? Где запалить бикфордов шнур? И Вандам – еще до ее начала – отвечает: на Балканах сложилась взрывоопасная ситуация, и Великобритания, "пользуясь огромным влиянием на Балканах и в известных сферах Австрии… будет стремиться к тому, чтобы сделать из этих событий завязку общеевропейской войны, которая, еще больше, чем в начале прошлого столетия опустошив и обессилив континент, явилась бы выгодной для одной Англии". Впрочем, как выяснилось впоследствии, британцы сработали на другого, заокеанского англосакса, который тоже был заинтересован в общеевропейской войне, чтобы сокрушить империи, включая Британскую.

Общеевропейская война, успешная для британцев, возможна, писал далее Вандам, лишь "при непременном участии России и при том условии, если последняя возложит на себя, по меньшей мере, три четверти всей тяжести войны на суше". Иными словами, решающую роль в англо-германской борьбе должна была сыграть Россия, причем на стороне Англии, а не Германии. Почему?

Начать с того, что кроме британско-германских, существовали русско-германские противоречия, прежде всего экономические; Россия была нужна Германии как источник сырья и рынок сбыта; наконец, как пространство. Но дело не только в них.

Если Великобритания опасалась Германии, то Германию все больше охватывал страх перед Россией. 7 июля 1914 г. канцлер Бетман-Гольвег писал: "Будущее за Россией, она растет и растет и надвигается на нас как кошмар". Немецкая правительственная комиссия, посетившая Россию во время столыпинских реформ, пришла к выводу: после их окончания, через десяток лет война с Россией будет непосильна, а еще через десяток лет по промышленному и демографическому потенциалу Россия обойдет крупнейшие европейские державы вместе взятые.

Я полагаю, что это завышенная и слишком оптимистичная оценка как сама по себе, так и по абстрагированию экономики и демографии от социальной и политической структур. Последние в России начала ХХ в. имели не так много шансов (а с учетом международной ситуации совсем мало) эволюционно выдержать тот "экономический прогресс", усиление которого предсказывали в Европе. Хрупкая социальная структура с трудом выдерживала экономический "прогресс" с его диспропорциями. Однако в любом случае в Германии нарастал страх перед Россией. Там в начале 1910-х гг. понимали: если воевать с Россией, то сейчас, ибо с каждым годом Россия становится сильнее, и через 5-10 лет с этим колоссом не поспоришь. (Подчеркиваю, это вовсе не означало неизбежности немецкого нападения на Россию.)

profilib.org

Андрей Фурсов - Мировая борьба. Англосаксы против планеты

Для людей цивилизации XIX в., воевавших в первой большой войне ХХ в. и расхлебывавших ее последствия по полной программе, она означала утрату их мира, часто без приобретения нового. Такая травма потребовала мощной компенсаторики – социальной, психологической (разгул "ревущих двадцатых") и даже литературно-художественной: как заметил один критик, романы Хемингуэя позволили представителям "потерянного поколения" "быть сентиментальными (скрытая жалость к себе. – А.Ф.) и в то же время ощущать себя мужественно, благородно и трагически". Для людей разрыва времен, хроноклазма такое "воспитание чувств" было естественным. И вызвавшая его война могла быть только великой. По крайней мере, для Запада. У нас же, в России, дело обстоит по-другому.

В СССР Первая мировая (она же "первая германская") Великой не считалась. Причина очевидна: у нас Великая война – единственная, "одна на всех" – Отечественная (она же "вторая германская"), а двум великим войнам не бывать. И психологически это вполне понятно: Первая мировая не только проигрывает Второй мировой в масштабе, но и заслонена от нас ею. 1945 г. ближе к нам, чем 1918 – до сих пор живы ветераны Великой Отечественной. Она культурно-исторически более значима для России/ СССР: во Второй мировой войне угроза для русских была неизмеримо выше, чем во время Первой: немцы Вильгельма II, в отличие от немцев Гитлера, не ставили задачу геноцида русских, физического и метафизического стирания их из истории, окончательного решения русского вопроса.

Если брать не русское, а мировое значение войны 1914-1918 гг., ее роль в судьбах ХХ в., она является Великой не только по субъективным причинам массового восприятия ее людьми (впрочем, массовые субъективные чувства – фактор объективный и весьма подверженный материализации), не только по своему характеру, но и по своим результатам. Начать с того, что Вторая мировая война – лишь следствие Первой, а не самостоятельный феномен. Если Вторая мировая определила вторую половину ХХ в., то Первая задала весь этот век, включая Вторую мировую, определила его, расставила фигуры (после – лишь перестановка, развитие партии, миттельшпиль). Именно война 1914-1918 гг., а не война 1938-1945 гг. закрыла целую эпоху, начавшуюся в 1789 г. Именно эта война стала началом крутого мирового поворота, органичным элементом которого была мировая война 1938-1945 гг.

Я убежден, что началом Второй мировой войны следует считать не 1 сентября 1939 г., а 28 сентября 1938 г. – дату Мюнхенского сговора. Этот сговор Великобритании, Франции и Италии по сути не просто отдавал Чехословакию на растерзание Гитлеру, обеспечивая его мощным военно-промышленным комплексом, выводя на границу, т. е. в непосредственный контакт с СССР и подрывая намеченный именно на вторую половину сентября 1938 г. антигитлеровский заговор немецких генералов ("сохраняя мир, мы спасли Гитлера", – заметил Н. Хендерсон; одна поправка: британцы сохраняли мир для себя, готовя войну для Германии и СССР), он делал много больше. Во-первых, по своему содержанию это было создание антисоветского военно-политического блока, эдакого протоНАТО с Великобританией в качестве организационного и финансового центра-мозга и нацистским рейхом в качестве военного кулака. Во-вторых, это был формально узаконенный акт агрессии четырех держав против суверенного государства с прицелом на мировую войну, которая должна была начаться нападением Гитлера на СССР и разгромом последнего, а затем разгромом Гитлера англо-французами. Британцы, прежде всего Черчилль, прекрасно понимали, что и зачем они делают. Более того, они это и не особенно скрывали.

Накануне визита Чемберлена к Гитлеру в Берхтесгаден 14 сентября 1938 г. (этим визитом британцы удерживали фюрера в Альпах – в Берлине против него готовился заговор, т. е. спасали его: он был нужен для реализации проекта "мировая война") Черчилль написал письмо фон Клейсту, участвовавшему в заговоре. В письме Черчилль, в частности, писал: "Я уверен, что пересечение немецкой армией или авиацией чехословацкой границы приведет к возобновлению мировой войны. […] Такая война, начавшись, будет вестись как последняя – до горького конца, и мы должны думать не о том, что случится в первые месяцы войны, но о том, где мы все окажемся в конце третьего или четвертого года"[5]. Далее Черчилль писал, что Вели кобритания и другие "демократические нации", невзирая ни на какие потери, сделают все, чтобы сокрушить агрессора, т. е. Гитлера, и победить.

По сути, своим письмом Черчилль объяснял генералам-заговорщикам следующее: во-первых, не надо лезть со своим заговором, не надо мешать захвату Чехословакии Гитлером. Во-вторых, этот захват будет означать де-факто начало новой мировой войны (к которой и подталкивала его определенная часть британской верхушки – очевидные поджигатели войны). В-третьих, война продлится 3-4 года и станет ловушкой для Гитлера – рейху, измотанному войной с СССР, англосаксы и французы нанесут поражение.

Ясно, что заговор не состоялся – британцы его сорвали, зато через две недели состоялся Мюнхен, открывший путь к мировой войне и в этом смысле ставший ее началом.

Крутой поворот, который я упомянул выше, окончился в 1989-1993 гг., получив югославский кризис 1999 г. в качестве эпилога или даже post scriptum'а. Все большее число историков (кстати, и Черчилль придерживался такой точке зрения) вообще объединяют две мировые войны ХХ в. в одну – "тридцатилетнюю", из которой (прав Гераклит: война – отец всего), подобно геополитическому ребенку из мир-яйца с картины Дали 1943 г., родился ХХ век (весьма символично: геополитический ребенок на картине появляется из Северной Америки!).

При таком подходе началом исторического, а не хронологического века и целой эпохи, историческим поворотом становится именно Первая мировая война и ее главный краткосрочный результат – русская революция. В результате Великой войны окончательно рухнули четыре империи – Российская, Германская, Австро-венгерская и Османская; еще одна империя – Британская – вышла на финишную прямую, хотя внешне именно 1920-1930-е годы казались пиком ее могущества. После войны возникла новая социальная система – коммунистическая, а у капсистемы появился если еще не новый гегемон, то новый лидер – США, которому за время войны задолжали все промышленно развитые страны, включая Британию; начался самый настоящий "закат Европы", анонсированный Освальдом Шпенглером в 1918 г.

Первая мировая война ХХ в. стала поворотом в истории капсистемы: она во многом изменила отношения центра и периферии, тип капиталистической экспансии, стратегию как буржуазии, так и антисистемных сил, соотношение сил между государством и господствующими классами, между капиталом и трудом. В ней со всей очевидностью выявились значение, сила и – порой – бессилие тайных межгосударственных союзов, теневых политических структур (например, Комитета имперской защиты Великобритании 1906-1914 гг. – неподконтрольной парламенту структуры) и того, что неудачно именуют "мировой закулисой" (Ленин называл это "международным переплетением клик финансового капитала"). Война 1914-1918 гг. привела к серьезнейшим изменениям в управлении экономическими и общественно-политическими процессами, способствовала социальной интеграции развитых обществ, заложила основы welfare state, фундамент развития корпораций, профсоюзов и отчасти даже организованной преступности; она резко ускорила развитие техники, прежде всего военной. Война 1914-1918 гг. была первой, в которой массовая "индустриализированная" пропаганда играла важнейшую роль. Нелишне напомнить, что СМИ всех великих держав очень быстро убедили население и даже оппозиционные партии в том, что они стали жертвой агрессии; правительства представили своих противников как угрозу державности, а левые партии (России и Германии) страны – своих противников как угрозу революции.

Иными словами, Первая мировая перенагружена как историческим содержанием, так и историческими последствиями. Увы: несмотря на это у нас до сих пор она известна недостаточно, воспринимается скорее как некая архаика, мало относящаяся к историческому ХХ веку и, уж тем более, к нашим дням.

II

В настоящей статье я хочу предложить читателю "взгляд с высоты" на Первую мировую войну и, самое главное, на механизм ее возникновения, сопоставив системные и субъектные факторы этого процесса. Но сначала – пояснение, что такое системные и субъектные факторы.

У нас часто говорят о другой паре – "объективные" факторы versus "субъективные". Под первыми разумеют социально-экономические предпосылки, массовые процессы, классы; под вторыми – наличие организаций и структур, их интересы и цели. Противопоставление это носит ошибочный характер, оно стихийно или намеренно скрывает реальность и ее главных действующих лиц, объективно выступая чем-то вроде криптоматики.

profilib.org

Андрей Фурсов - Мировая борьба. Англосаксы против планеты

Противопоставление "объективный – субъективный" закрепилось с "легкой руки" Ленина – большого практика, но не слишком сильного теоретика и даже логика (о последнем, помимо прочего, свидетельствует "четверка" по логике – единственная в гимназическом дипломе). "Субъективный" означает нечто относящееся к внутренним переживаниям и представлениям субъекта, причем только индивидуального. Представления коллективного субъекта, обусловленные его интересами и реализующиеся им в качестве его воли – это что угодно, но не субъективный фактор; это уже фактор субъектный, а затем – системный, т. е. системно-субъектный. Классовый интерес – это что, нечто субъективное или все же объективное? По-моему, объективнее не бывает. Субъективное – это частно-индивидуализированный элемент субъектного, причем последнее не менее объективно, чем системное. Организации, выражающие и реализующие классовые интересы – это что, субъективный фактор? Если некая сила воплощает в концентрированном виде долгосрочные и целостные характеристики класса или системы, представляет их, действует на их основе – это не объективный фактор? Что же тогда объективный?

Так называемые "социально-экономические предпосылки" сами по себе не являются силой, на то они и предпосылки, условия, причем чаще всего необходимые, но еще не достаточные. Я уже не говорю о массовости – мир понятие не количественное, а качественное. "Больше" – "меньше" определяется не числом: тысяча овец и стая волков – кто здесь "большинство", а кто "меньшинство"?

Мне уже приходилось писать об этом в "De Conspiratione", но в силу важности повторю. "На самом деле речь должна идти не об объективных факторах, а о системных и субъектных – и те, и другие объективны, но при этом, один из аспектов субъектного фактора – субъективный. Субъектный фактор представляет собой целенаправленную деятельность субъекта по достижению своих целей, реализации планов и интересов на основе учета, контроля и управления социально-историческим процессом, а с определенного времени – на основе проектирования и конструирования этого процесса. Последнее невозможно без знания системных законов истории, которые становятся законами действия субъекта.

Новоевропейская наука об обществе была системоцентричной. Попытка Маркса разработать теорию исторического субъекта и превратить ее в науку успехом не увенчалась[6]. Впоследствии эта линия теории Маркса продолжения не нашла – субъектное было сведено к субъективному, приобретая характеристики чего-то второстепенного. В результате из поля зрения исчезли очень важные агенты исторического изменения, а сами эти изменения стали изображаться как филиация одной системы из другой, одного комплекса "объективных факторов" из другого. В результате из истории исчез субъект как ее творец. Одна из главных задач нынешнего этапа развития знания об обществе – не просто вернуть субъекта, но разработать субъектоцентричную науку и синтезировав ее с системоцентричной создать полноценную, многомерную субъектно-системную науку.

Изучение субъекта и субъектности – задача более сложная, чем изучение и анализ систем. Во-первых, если системы более или менее открыты, то деятельность многих субъектов носит закрытый характер – и чем серьезнее субъект, тем более он закрыт; о тайных обществах (ложах, орденах, клубах) я уже не говорю. Во-вторых, существуют транссистемные субъекты, переходящие из одной социальной системы в другую и оказывающиеся как бы над системами. Так, христианская церковь как крупнейшая религиозно-политическая и финансово-экономическая структура присутствовала в античной, феодальной и капиталистической системах и, скорее всего, будет так или иначе присутствовать в посткапиталистической. Помимо христианской церкви к транссистемным субъектам относится ряд орденских структур.

Современная наука об обществе ориентирована не только на системы, но и на открытые структуры. В то время как структуры закрытого типа, исторически реализующие себя в качестве особых субъектов, практически не попадают в ее "створ", а их изучение нередко квалифицируется как нечто ненаучное, как конспирология. В связи с этим одна из задач нынешнего этапа развития рационального знания об обществе – разработка области знания, посвященной закрытым структурам как особому историческому субъекту, синтез эпистемологического поля, изучающего теневые стороны общества, с тем, которое изучает "фасад", т. е. опять же создание полноценной многомерной науки без "белых пятен" и признаков когнитивной инвалидности"[7].

Анализ субъектного фактора важен для понимания всей истории, но особенно он важен для европейской и мировой истории последних столетий, когда с капитализмом и воплощающими целостные и долгосрочные интересы его верхов организациями возник феномен закрытых наднациональных структур мирового согласования и управления и возможность проектно-конструкторского подхода к истории. Со всей очевидностью этот подход проявился в кризисах, войнах и революциях последнего столетия, в частности – в Первой мировой войне. Соответственно в настоящей статье сначала мы вкратце пройдем по некоторым дискуссионным вопросам изучения Первой мировой, затем обратимся к системным предпосылкам, ну а после перейдем к самому важному – к предпосылкам субъектным, к субъекту, запланировавшему, подготовившему и развязавшему войну.

Последнее по счету, но не по значению: Первая мировая война стала пиком эпохи "водораздела" (1870-1925/29). Мы сегодня тоже живем в водораздельную эпоху, начавшуюся в 1991 г. Время словно сворачивается "листом Мебиуса" и мы вступаем в мир, во многом похожий на "водораздельную" эпоху конца XIX – начала ХХ в., только намного более опасную, хотя в основном с теми же "поджигателями и заговорщиками". А врага надо знать в лицо.

III

Один из дискуссионных вопросов о войне 1914-1918 гг.: война – случайность или закономерность? Случайность, отвечает, например, известный историк Дж. Киган; войны никто не хотел, поэтому она не была неизбежной, к ней привела цепь трагических случайностей, которых можно было избежать. О том, что ни одна из держав не хотела общеевропейской войны в духе "второго издания" Наполеоновских войн, пишут также С. Фэй, Б. Такмэн и др. "Ни одна из держав не желала европейской войны", – подчеркивает С. Фэй. Да, европейской затяжной войны не желала, а вот против быстрой, "маленькой, победоносной", типа франко-прусской, способной решить внешние проблемы и приглушить внутренние, выпустить социальный пар, ничего не имела против. И это меняет как ситуацию, так и оценку. Впрочем, запомним: великие державы, большая часть их истеблишмента большой войны не хотела.

Итак, вроде бы серьезной войны не хотели. Возможно. Тем не менее, многие ждали, а некоторые просто были уверены в ее неизбежности. Вильгельм II в мемуарах пишет, что весной 1914 г. на вопрос своего гофмаршала о планах на лето, Николай II ответил: "Я останусь в этом году дома, так как у нас будет война". Лидер эсеров В. М. Чернов вспоминает: в январе 1914 г. в Париже Пилсудский сделал доклад, в котором говорил, что в ближайшем будущем произойдет конфликт между Россией и Австро-Венгрией из-за Балкан; в результате возникнет общеевропейская война, в которой сначала потерпит поражение Россия, а затем – Германия и Австро-Венгрия от объединенных сил англосаксов и Франции[8]. Аналогичные мысли высказывали некоторые банкиры по обе стороны Атлантики, которые впоследствии не только сорвали огромный экономический куш в ходе войны, но и активно воплощали в ней свои геоинженерные планы; впрочем, как выявилось в среднесрочной перспективе, скорее неудачно. Есть правда в словах Дж. Сороса о том, что Большие Деньги делают историю, но не менее верно и то, что порой Большая История делает (в смысле: уделывает) Большие Деньги.

Если трагические случайности выстраиваются в цепь, то это уже система; системная заинтересованность превращает выстрел в системное явление. Хотя, разумеется, чем сложнее и масштабнее историческое явление или событие, тем сложнее установление причин и реальной связи между ними и следствиями. В этом плане предпочтительнее говорить о "причинно-следственных рядах" (А. А. Зиновьев), их переплетениях и комбинациях, в которых следствия из одного ряда оказываются причинами в другом и образуют странное явление причинноследствия, в анализе которого линейные подходы не срабатывают. Взаимопереплетения могут быть столь многообразными, что адекватное понимание процесса оказывается возможно, во-первых, лишь на уровне целого, посредством "целостного анализа", который часто подменяют многофакторным; во-вторых, в долгосрочной, временнóй перспективе, как сказал бы Ф. Бродель, "dans une très – très longue durée".

profilib.org

Андрей Фурсов - Мировая борьба. Англосаксы против планеты

Читатель уже понял, что книги, названия которых даны и по-английски, не переводились на русский язык. Мы долго выбирали из них и наконец остановились на "Хрупком балансе" Л. Дехийо. Нам хотелось предложить читателю такую работу, которая охватывала бы несколько последних столетий, давала широкую, захватывающую панораму геополитической и военно-стратегической борьбы в Европе, чётко фиксировала тенденции и логику этой борьбы и в то же время не превышала бы трёх-четырёх сотен страниц. И чтобы автор был известный и сильный. Кроме того, хотелось бы со временем познакомить читателя со всеми этими работами, а потому логично начать с наиболее ранней из непереведённых книг, представленных в списке.

III

Людвиг Дехийо родился в 1888 г. в Кёнигсберге, образование получил в Берлине и Страсбурге. В 1922 г. он начал работать в Секретном государственном архиве (Берлин), а в 1933 г. стал директором Архивов дома Гогенцоллернов. С 1946 по 1958 г. Дехийо служил директором Немецких государственных архивов в Марбурге-на-Лане, с 1948 по 1956 г. был главным редактором престижного журнала немецких историков "Historische Zeitschrift". Среди его работ – "Германия и мировая политика в ХХ веке" (1959) и "Хрупкий баланс" (1948/1962).

Сверхзадача "Хрупкого баланса" – показать, как и почему в середине ХХ в. Европа и мир пришли к ситуации раздела на американскую и русскую зоны влияния, когда Европа утратила не только свою доминирующую роль, но и просто самостоятельность в мировой политике. Логически, в известном смысле, речь идёт о геополитическом аналоге шпенглеровского "Заката Европы".

Книга Дехийо написана с характерной для немецкого склада ума, немецкой интеллектуальной традиции ясностью и чёткостью. Начав с возникновения системы государств в Европе (гл. I), учёный исследует основные фазы борьбы за господство в этой системе: при Филиппе II во второй половине XVI в. (гл. I), при Людовике XIV (вторая половина XVII – начало XVIII в. – гл. II), при Наполеоне (гл. III) и при двух немецких рейхах – Вильгельма II и особенно Гитлера (гл. IV).

В своей работе Дехийо предлагает простую и ясную схему перипетий борьбы за господство в Европе в последние 400 лет. По его мнению, с XVI в. в Европе начал складываться уникальный феномен – система государств. Впрочем, у общеевропейского процесса была репетиция в малом, узкорегиональном масштабе – система итальянских городов-государств XIII–XV вв. с особой ролью островной ("земноводной") Венеции. Однако именно камерный характер не позволил итальянской системе развиться и она стала жертвой более крупных политических образований, как это произошло с античными полисами, завоёванными Филиппом II Македонским, отцом великого Александра.

Над возникающей европейской системой государств с самого начала нависла угроза – быть уничтоженной и поглощённой, превратившись в части общеевропейской империи Карла V Габсбурга, чьи владения превосходили по размеру империю Карла Великого. Замечу: по иронии истории, Средневековая Европа заканчивала, а Новая Европа начинала с того, чем заканчивала поздняя Античность и начинало Средневековье – с попытки общеевропейской империи. Империю Карла Великого подорвала феодальная система, империю великого Карла – складывающаяся система европейских государств. В известном смысле оформление последней можно рассматривать как восстание или даже национально-монархическую революцию против общеевропейской империи. В схватке этих двух принципов организации, двух типов систем и родилась новоевропейская история, получившая в момент рождения если не прививку от имперскости, то, как минимум, сильные генетически обусловленные импульс и волю сопротивления ей.

Дехийо, к сожалению, не разбирает подробно самого момента рождения, генезиса системы, который, как известно, определяет в основных чертах её дальнейшее функционирование и упускает из виду, что на исторических весах на чаше системы государств была тяжёлая гиря – формирующийся мировой рынок, адекватной мировой политической формой которой была международная – international – система государств (nations). Дехийо в целом проскакивает этот момент, уделяя основное внимание не Карлу V, а его сыну – Филиппу II и sein Kampf за господство в Европе с европейскими государствами, прежде всего – с Голландией и Англией. В этой схватке в своих основах оформилась западноевропейская модель борьбы за господство, обладавшая несколькими структурными особенностями, отличиями. Наиболее важны из них следующие.

Первое. В борьбе за господство в Европе (и над Европой) друг другу противостоят континентальные и морские державы (последовательно: Испания (Габсбурги), Франция, Германия, с одной стороны, Голландия, Великобритания и с начала ХХ в. – США – с другой. После того, как во второй половине XVII в. Англия взяла верх над Голландией, вплоть до наших дней морской (островной) принцип в геополитике воплощают англосаксы (Великобритания и США, с 1917 г., а возможно, чуть раньше – США и Великобритания).

Указанное противостояние не исключало конфликтов между самими континентальными и между самими морскими державами, однако осевым противоречием системы было таковое между морскими и континентальными державами, считает Дехийо.

Второе. В связи с противостоянием морской державы Англии континентальным Испании, Франции и Германии решающую роль для "моряков" приобретал контроль над устьями рек, впадающих в Северное море, т. е. над прибрежными территориями Голландии и в меньшей степени – Германии. Так "пятачок" старой средневековой Фландрии приобрёл новое кардинально важное геополитическое значение и покушение на него "континенталов" немедленно вызывало бурную реакцию Альбиона и войну. Здесь к тезису Дехийо необходимо добавить, что Англия стремилась контролировать не только устья рек севера Европы, но вообще все выходы в море, особенно в Европе, и стратегически важные острова. "Англия так любит равновесие на морях, запирая их выходы и бомбардируя мирные чужие пристани", вообще закрывая тем самым выход в открытое море всем другим народам Европы, – писал замечательный русский географ и экономист И. В. Вернадский (отец великого геохимика В. И. Вернадского и дед историка Г. В. Вернадского) в работе "Политическое равновесие и Англия" (СПб., 1854; 2-е исправленное издание, 1877)[2].

Третье. Поскольку объединение Европы в континентальную (полуостровную) империю противоречило интересам морских держав – Голландии, а затем Великобритании, существование именно системы государств, а не единой общеевропейской империи, соответствовало их интересам. Морские державы боролись за сохранение этой системы и всегда выступали на стороне тех европейских государств, которые становились или могли стать жертвами наиболее сильной континентальной державы – претендента на роль имперского объединителя. Так, европейская свобода и само существование системы государств оказалось тесно связано с экономическими и политическими интересами мощнейших морских держав, прежде всего Великобритании. В связи с этим Дехийо уделяет особое место роли морских англосаксонских государств (наций) – Великобритании, а затем США – в развитии европейской системе государств. Англичане и американцы, как пишет автор "Хрупкого баланса", уравновешивали континентальные нации Европы, претендовавшие на господство. Последней такой нацией были немцы, и одна из главных задач книги Дехийо – побудить немцев к самоанализу, "оттолкнувшись" от катастрофы поражения в 1945 г.

Четвёртое. Система европейских государств функционировала циклически: периоды острых схваток за господство в ней (Дехийо называет их подъёмом, или вздыманием волн), резкие подъёмы кривой напряжённости, чередуются с относительно спокойными конфликтами, для которых характерны лишь локальные войны (для таких периодов Дехийо использует метафору провала, обрушения, падения волны в глубины).

Волновыми пиками Дехийо считает войны Карла V, Филиппа II, Людовика XIV, Наполеона, Вильгельма II и Гитлера, а периодами спада – провала – отрезки соответственно между Карлом и Филиппом (едва заметный), Филиппом и Людовиком, Людовиком и Наполеоном, Наполеоном и Вильгельмом, Вильгельмом и Гитлером.

Схема в целом ясная, хотя некоторые её части выглядят не вполне убедительно. С точки зрения формальной логики, борьба Карла V – это возникновение системы государств, предшествующее её нормальному, "модельному" функционированию (как говорил Гегель, когда вещь начинается, её ещё нет), а потому должна быть вынесена за пределы схемы как акт её творения, как нечто вроде её Большого Взрыва. Трудно сказать, что было более важным испытанием для Европы – "большая стратегия Филиппа II" (Дж. Паркер) или Тридцатилетняя война (1618-1648). Семилетняя война (1756-1763) – это "гребешок" посреди провала или же отрезок, формирующий вместе с революционно-наполеоновскими войнами ещё одну тридцатилетнюю войну за господство в Европе – англо-французскую? Некоторые историки весь период 1914-1945 гг. выделяют в качестве ещё одной тридцатилетней англосаксонско-германской войны за европейское и мировое господство, благодаря чему осью всей истории борьбы за гегемонию в Европе (и мировой системе) оказываются тридцатилетние мировые войны. Иными словами, есть о чём поспорить и поразмышлять, и мы обязательно сделаем это в послесловии.

profilib.org